?

Log in

No account? Create an account

ОБ АНДРЕЕ БЕЛОМ, НЕСОСТОЯВШЕМСЯ РОМАНЕ О ГЕРМАНИИ. И НЕЧТО О БЕРЛИНСКИХ ТУАЛЕТАХ-ПАМЯТНИКАХ ИСТОРИИ КУЛЬТУРЫ. 

ИЗ КНИГИ: ©МИНА ПОЛЯНСКАЯ.FOXTROT.БЕЛОГО РЫЦАРЯ. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ В БЕРЛИНЕ.

Здесь хотелось бы рассказать об ещё одном берлинском – сугубо берлинском кошмаре – Белого, свидетельствующем одновременно и о нервном срыве писателя и о продолжении литературных игр, не соблюдающих границ с подлинным существованием. О кошмарном ночном видении Белый рассказал писателю Григорию Александровичу Санникову, который, судя по тональности рассказа, по свежим следам занес его в записную книжку (Санников Г. А. Лирика, М., 2000).

Read more...Collapse )
В Берлине создано «Общество друзей Горенштейна», напомнившее мне «Общество друзей евреев, но без евреев» в романе Горенштейна «Место». Это общество подано в романе с воистину горенштейновским сарказмом (уже не говорю о роскошном юморе этого эпизода). Итак, докладчиком в романе был некто А. Иванов, член Русского национального общества защиты евреев имени Троицкого. Согласно предписанию, в Общество защиты евреев самих подзащитных не принимали, поскольку, если евреев в общество пустить, то наверх тут же и полезут. Так, наверное, следует поступить и «Обществу друзей Горенштейна“с реальными друзьями Горенштейна – не пускать ;Игоря Полянского, Бориса Антипова, Ольгу Лозовицкую, Наталью Дамм, Аркадия Яхниса, Бориса Шапиро, Хеллу Шапиро и др. истинных немногочисленных друзей, оставшихся в живых и могущих дать «живую» информацию о писателе. Вспомните, как Вероника Лосская в Париже течение 20 лет по крупицам собирала свидетельства тех, кто даже и однажды видел Цветаеву и разговаривал с ней хотя бы немного, хотя бы чуть-чуть. Как трудно было ей писать книгу «Марина Цветаева в жизни. Воспоминания современников», поскольку живых свидетелей становилось всё труднее найти. Непревзойдённым памятником Цветаевой является книга свидетеля московских скитаний Марины Ивановны после Парижа и до Елабуги Марии Иосифовны Белкиной «Скрещение судеб», и никакие другие изыскания сегодня не могут превзойти рассказы Марии Иосифовны (её уже тоже нет в живых), свидетеля последних трагических трёх лет Марины Ивановны Цветаевой.
А Векслер подружился с живущим в США Григорием Никифоровичем, опубликовавшем недавно книгу «Открытие Горенштейна», пользовавшемся материалами и наводками моей книги, написанной сразу же после смерти писателя. И в самом деле, Горенштейн умер в начале 2002 года, а в конце 2003 года Лариса Шенкер опубликовала в Нью-Йорке мою книгу о Горенштейне « Я – писатель незаконный…»
У меня, первого рассказчика было преимущество: меньше риска аномалий памяти и, соответственно, искажения фактов. Кроме того, рукопись можно было прочитать друзьям писателя, моим помощникам и советникам, доверившим мне материалы о нём и письма. Иной раз они звонили мне и указывали на неточности, которыми соблазнилась моя память. Я благодарна тем, кто снабдил меня материалами, устными воспоминаниями и письмами: Ольге Юргенс, Татьяне Черновой, Наталье Дамм, Ольге Лозовицкой, режиссёру Аркадию Яхнису и преподавателю университета Матиасу Шварцу, обнаружившем в архивах Москвы «приговоры» администраторов от литературы отчислить Горенштейна со Сценарных курсов, а также моей семье – моему мужу Борису Антипову и сыну Игорю Полянскому. Я старалась следовать Горенштейну, любившему работать с письмами, дневниками, газетами, подобно тому, как любили документы и устные рассказы романтики. Шатобриан обращался за помощью к жене, у которой была прекрасная память – она восстанавливала нужные ему эпизоды из прошлого. Водсворт любил читать дневники своей сестры, благо она ему это разрешала.
Аркадий Яхнис подарил мне заявку Горенштейна на документальный фильм о Бабьем Яре. Ольга Лозовицкая рассказала мне о деревне, в которой родилась, и её рассказ лег в основу главы «Внучатая племянница Хрущева». Мой муж Борис запомнил много «испанских» бесед с Фридрихом, мы с ним в деталях восстанавливали беседу об орудии убийства у убийцы Троцкого Меркадера, и это заставило меня «пересмотреть“в романе «Место» весь инструментарий индивидуального террора. У сына моего Игоря оказались некоторые письма (он переводил их на немецкий язык) и документы писателя. Кроме того, он помог мне в поисках материалов эпохи шестидесятников и окончательной редакции книги.
Я писала довольно быстро, по горячим следам, так что казалось, что кто-то торопил меня и шептал: «пиши, пиши, пиши». Или же глубокой ночью напевал мне любимую песню писателя: «спят курганы тёмные, солнцем опаленные и туманы белые ходят чередой. Через рощи шумные, и поля зелёные вышел в степь донецкую парень молодой». Всем друзьям Горенштейна, моим наставникам и советникам, вдохновившим на создание книги, выражаю глубокую признательность." Мина Полянская



Адреса педагогического опыта Аннотированный сборник, Санкт-Петербург,2002

Но протянем же дерзновенную руку через груду обломков, на которые расколота наша жизнь,
и со всей силой ухватимся за великое,
нетленное искусство, что, вознесясь превыше всего, достигает вечности;
.-Г. Вакенродер

Небольшая, в темно-зеленом переплете, с изящными рисунками Ольги Юргенс книга Предыдущее словоМины Полянской «Музы города», конечно, прежде всего посвящена Берлину как историческому и литературному памятнику, тому Берлину, о котором, к сожалению, не имеют представления миллионы моих соотечественников, но который имеет к ним непосредственное отношение: хотим мы этого или не хотим, но мы связаны с этим городом кровно, точнее сказать, кровью. Для военного поколения, для «детей войны» (Л. Аннинский) и для большинства моих ровесников, послевоенных детей, Берлин - недруг почти на генетическом уровне. В лучшем случае это город, который взяли «наши» и знамя победы над рейхстагом водрузили.В худшем - это причина моей безотцовщины. Отношение к Берлину - явление из того ряда, когда советские школьники во время войны отказывались изучать немецкий язык или когда моя тетя брезгливо косилась на круглое, белое, гладкое, с бархатистой пеной немецкое мыло и удивлялась, как я могу им пользоваться:


"Ты знаешь, из чего они его делают?»

Помнится мне, что и для автора «Муз города» эта проблема существовала. Наш автор, в студенчестве обладая очаровательными карими, живым блеском горевшими глазами, привлекла-таки ими молодого немца, неизвестно откуда взявшегося перед нами на ленинградской улице.

Разговор между ними был подозрительно коротким, на английском в пределах средней школы, которого я не знала. «Юде»,- закончила его наш автор, и глаза ее, теперь черные и злые, сузились в щелочки. Как потом выяснилось, диалог уже
на стадии знакомства вышел сразу на национальную тему. Он объявил себя немцем, она, «юде» - и оба разошлись, непримиримые друг к другу, хотя двадцатилетие уже прошло с тех событий, в которых эти двое не участвовали, но память, может быть, генетическая, сработала.

Нет ничего случайного в том, что именно эта кареглазая студентка написала так много лет спустя книгу о Берлине,который стал для нее фактом биографии. Нет ничего случайного в том, что я, ни разу не бывавшая в Берлине, пишу нечто похоже на аннотацию на эту книгу, как нет ничего случайного в том, что в моем семейном архиве с военного времени сохранились почтовые открытки (Feldpost), изъятые у немецких военнопленных. Их лагерь находился в небольшом рабочем поселке Вологодской области, и моя мать работала там переводчиком как могла, имея за плечами 10 классов и год курсов немецкого языка. Прекрасные фотографические открытки с видами Германии, по открыткам, страны сказочной красоты и аккуратности: от матери (die Mutter) сыну, от дочери отцу (Liber Vater) детским почерком, любимым товарищам (Libe Kameraden) не разобрать от кого почерком, похожим на почерк моей тети и т.д.(и где та мать, тот сын, та дочь и те товарищи?). Нет ничего во всем этом случайного, ибо, как писал Новалис, милый сердцу профессора Берковского, из книги которого

«Романтизм в Германии» цитирую эти строки, «нет ничего более романтического, нежели называемое обыкновенно миром и судьбой. Мы живем внутри некоего колоссального романа, и это относится как к крупному, так и к мелочам». Быть
может, даже романа семейного или коммунального, где все герои, главные и второстепенные, обожая себя и своих («наших»), ненавидя соседа и подсыпая ему в кастрюлю нечто несъедобное, неразрывно связаны между собой.

Предмет моего особого интереса в «Городе муз» - эти связи людей, реальных и вымышленных, эти «странные сближения» внутри «колоссального романа», называемого жизнью, отдельные страницы которого посвящены литературе, ее подвижникам, имевшим и имеющим отношение к Берлину. Вот мчится «по грязным улицам этого города» несчастный Клейст (очерк «А каково мне будет в Берлине»), так искусно потом разыгравший здесь свою последнюю драму, сделав себя главным героем и актером, исполнившим эту роль, а своих приятелей и приятельниц - зрителями.

Гофмановский Тусман как всегда сидит в своей любимой кофейне на Александерплатц и пока не ведает, какие весьма
странные «случаются явления» по ночам в его «добром и славном» Берлине («Берлинский рассказчик»).

Молодой Тургенев с благоговением поднимается по ступеням Берлинского университета, чтобы учиться философии

(«Слова, слова, слова…») и тому пониманию своего таланта, девизом которого могли бы стать слова
Тика: «Настоящий поэт все делает поэтически прекрасным».

Неточка Достоевская под дождем без зонтика возвращается в гостиницу, обидевшись на бестактные замечания мужапо поводу несоответствия ее головного убора и перчаток роскошной публике на Unter den Liden («Я виноват перед Берлином»).
Достоевский, оказывается, любил ходить по магазинам, любил изысканные вещи и был снобом (мы-то привыкли его представлять исключительно скорбным, в кургузом пиджаке). Теперь ясно, откуда у него этот интерес к «прелестной паре сиреневых перчаток» Лужина в его серо-желтом «Преступлении».

Мальчик Володя Набоков танцует на роликах в скетинг-ринге на Курфюрстдамме («Берлинец Сирин»).

Рыжая Кристина, любимая кошка Фридриха Горенштейна, переживая волнения воздушного перелета и тревожно вдыхая запахи чужого города, едет в автомобиле на новое «место жительства», чтобы поселиться вместе с хозяином в настоящей меблированной квартире.
Выбирая очерки, требующие особого внимания, остановлюсь на тех, которые имеют отношение к романтической литературе, так как именно на лекциях профессора Берковского, которому посвящена эта книга, наш автор норовила сесть в первом ряду, усердно слушала и писала (что было не везде и не всегда) и с готовностью срывалась с места, чтобы поднять упавшую ручку учителя (и он очень ласково улыбался), а после лекции сообщала соседке свои сокровенные знания о том, какое фантастическое количество мороженого («Представляешь!») он может съесть за один раз, и обе они, как будтоиграя в новую игру, повторяли таинственные слова из еще не прочитанной гофмановской новеллы: «Серпентина, Серпентина!»
В очерке «Берлинский рассказчик» автор вместе с читателем путешествует по следам героев другой новеллы Гофмана,

«Выбор невесты». Особенно повезет тем, кто знает Берлин и сможет представить  себе с топографической точностью места (или прогуляться по ним), в которых происходят эти невероятные события: Александерплатц, Шпандауэрштрассе, церковь
святой Марии, Тиргартен. «Выбор невесты» - малознакомая для большинства читателей новелла, и мне хотелось бы порекомендовать ее тому, кто ищет хорошее чтение (Гофман пишет ее так же «вкусно», как и другие свои сказки), и еще более тому, кто любит перечитывать роман Булгакова, так как в ней как бы предчувствуется Булгаков «Мастера и Маргариты», даже в каких-то мелочах, деталях, что отнюдь не случайно. Начиная с музыкальности его романа, которая
заявлена на первой же странице фамилией Берлиоз, автора «Фантастической симфонии» с ее мечтаниями, страстями, балом, сценой в полях, шествием на казнь, сном в ночь шабаша ведьм, музыки, которая будет озвучивать весь роман до последней его строки. Как известно, являясь живописцем и композитором, Гофман постоянно обращался в своем творчестве к теме музыки и тех избранных, которые способны «чувствовать чувства», свое высшее назначение и вдохновение. Вот и эта новелла о судьбе художника Лезена, о выборе, который стоит перед человеком, отмеченным великим даром и который требует отречения от мирского благополучия, от обычного. Ведь Гофман делил человечество «на две неравные части»: «Одна состоит только из хороших людей, но плохих или вовсе не музыкантов, другая же - из истинных музыкантов». Тусман, с которым происходят все эти злоключения, очень неплохой человек, он, может быть, очень хороший человек, но, в понимании
романтиков, такая оценка вообще не является похвалой человеку. Тусман обычен и разумен - и это убийственная характеристика. Вот Лезен не удостаивается звания «хорошего человека», для него существуют другие критерии: он художник, и его судьба не должна сложиться стандартно. Слово, данное им его невесте, вовсе не обязательно. Романтическая этика не прощает стандартности. Альбертина только внешне романтична (это вам не булгаковская Маргарита на метле), на самом же деле она дочь своего отца, очень приземленного, расчетливого человека, не
способного «чувствовать чувства». Романтики много напутали в своей этической философии, но они были таковы, и новеллу Гофмана нужно читать, понимая это.

У Булгакова фамилия Берлиоз парадоксально принадлежит не музыканту, а как раз наоборот - председателю бюрократического литературного объединения. Если здесь в роли покровителя художника выступает Воланд, который «часть той силы, что вечно хочет зла», который спасет роман и накажет виновных за гонение гения, то у Гофмана ту жероль исполняет волшебник Леонгард и не скрывающий своей принадлежности к нечистой силе. Он учит молодого Лезена, что из него может выйти «либо великий художник, либо великий глупец». «Великий глупец», по Леонгарду, обыкновенный человек. Жениться - значит «стать великим глупцом», имея исключительный дар художника, поэтому волшебник пускает в ход все свои магические хитрости, чтобы разлучить влюбленных, и наказывает тех, кто стоит у него на пути и кто обыкновенен и расчетлив. Булгаковский Воланд, который «вечно хочет зла и вечно совершает благо», наказывая людей за их безверие и безнравственность, по жестокости расправы не уступает Леонгарду и даже превосходит его: бедный, отчаявшийся Тусман с выкрашенным зеленой краской лицом бросается к пруду, чтобы почить там среди лягушачьей икры, а верный кот Воланда Фагот отрывает голову конферансье Жоржу. Воланд поучает Мастера в минуту его отчаяния (как Леонгард поучал Лезена в минуту его неведения), его знаменитые слова «рукописи не горят», в действительности, утверждают высокое, вечное назначение истинного искусства.
Однако вернемся к романтикам, смещенность нравственных понятий которых наделала в мире много дел.
Ужас Марины
Цветаевой, кумиром которой была Германия - «астральная душа», от той метаморфозы, в результате которой романтическая философия стала основой немецкой фашисткой идеологии, понятен. Не понятно, каким образом происходяттакие процессы превращения «голубой розы» романтизма в свастику, а «Полета валькирий» в «Наши солдаты и офицеры», одно ясно - нет ничего случайного в этом мире, и все эти связи мотивированы.Статья Ефима Эткинда «Читаядневники Виктора Клемперера» («Зеркало загадок», 1998, № 8) как будто объясняет эту проблему: «идеология национал-социализма представляет собой искаженное развитие идей немецких романтиков». Мягкость такого объяснения вполне понятна: романтизм обладает огромной притягательной силой. Однако все-таки было там что искажать и развивать - такое порочное зерно; Достаточно разрешить себе мысль о делении человечества на «музыкантов» и «хороших людей», и она потянет за собою другое деление - на тех, «кто право имеет», и «тварей дрожащих», а там уже «старушонок можно лущить чем попало».
Тем более ценен в таком случае Генрих фон Клейст («Кляйст», как называл его Берковский) со своей новеллой «Михаэль Кольхаас», которая странным образом связана с пушкинской «Капитанской дочкой», несмотря на жанровое различие этих произведений. Оба писателя нашли в реальной истории своего героя, подходящего под каноны романтической личности:абсолютное чувство свободы в непременном желании «покарать мир, погрязший в пороках и коварстве», отомстить государству за его неправые дела, поссориться со всем миром, идти до конца без страха и принести себя в жертву. Поставленная цель так сложна, что для ее осуществления нужно сметать все на своем пути, в результате чего «благородный разбойник» обязательно должен превратиться в злодея со всеми страшными последствиями: пожарами (когда горят школы и монастыри), грабежами, обезумевшими толпами народа. Цель эта обязательно требует обмана, чтобы задурить головы этого народа: Кольхаас именовал себя аж наместником архангела Михаила, наш Пугачев был несколько скромнее - он объявил себя государем Петром Федоровичем. Позиция автора в обеих вещах не заявлена прямо, но ясно, что авторское мнение о подобных делах заключено у Клейста в нравоучении Мартина Лютера («Как ты посмел на основании собственных правовых домыслов; огнем и мечом карать общество?»), у Пушкина, в словах Гринева: «Жить убийством и разбоем значит по мне клевать мертвечину». Для Кольхааса проповедь Лютера - настоящее потрясение, но и на Пугачева тихо сказанные слова очень молодого человека, рискующего его рассердить, производят впечатление: он смотрит на Петра Андреевича с удивлением и не может парировать. Кажется, и в последний момент своей жизни, когда среди целой толпы народа Пугачев встречается глазами с Гриневым, он вспоминает его предупреждение: «Ты шутишь опасную шутку».
Можно было бы удивиться похожести самих этих казней Пугачева и Кольхааса и тому, как заканчиваются эти произведения - сообщениями о благоденствии потомков Кольхааса и Гринева, но меня интересует одна идея этих совершенно разных писателей - идея роковой связанности всех людей на земле. В силу разного социального статуса герои Клейста и Пушкина, казалось бы, и не должны были встретиться и иметь какое-то отношение друг к другу, а вот поди ж ты - непостижимым для человека образом судьба сводит дворянина Гринева и беглого казака Емельку Пугачева, как таким же непостижимым образом свела судьба лошадиного барышника Михаэля Кольхааса и курфюрста Саксонского (в сценах казни встречаются взгляды этих крепко связанных между собой людей).

В очерке о Клейсте нашего автора интересует личность Лютера, его отказ причастить покаявшегося перед ним
преступника, взяв на себя право судить его от имени Христа. Действительно, парадоксальность Лютера в том, что он, заставляя Кольхааса простить обидчика, сам не способен на это, проявив исключительную жестокость. Может быть, поэтому он кажется автору не очень интересным. Пушкин же не Пугачева, народного мстителя, делает в конечном счете своим подлинным героем, а милого Петра Андреевича,способного прийти к мысли: «Лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от улучшения нравов, без всяких насильственных потрясений».

Ни Клейст, ни Пушкин не собирались заниматься нравоучениями. «Цель художества есть идеал, а не нравоучение»,- говорил Пушкин. Но идеалы одинаковы - вот что удивительно. Как удивительны совпадения «Михаэля Кольхааса» и «Бесов» Достоевского (хотя последний был, конечно, моралистом, в отличие от Клейста и Пушкина), о чем мы с интересом читаем в очерке о Клейсте.

Возвращаясь к романтикам, скажем справедливости ради, что они никогда не были учителями нравственности. Более
того, они соблазняли мир мыслью о красоте и притягательности зла; они сделали своими героями «бездомных скитальцев» (которых Достоевский терпеть не мог) с их «безнравственной душой, себялюбивой и сухой»; они нашептывали читателям (и друг другу) любовь к отчаянию (Тик в письме к Вакенродеру: «Я никогда не могу быть счастлив».), и те воспринимали эту науку совершенно серьезно, забывая (подчас романтики и сами забывали) об основном правиле этой игры - скрытой иронии (из дальнейшей переписки мы узнаем, что признание Тика вовсе не мешает ему быть счастливым в Геттингене, о чем он восторженно сообщает своему приятелю, доставляя тому истинное «довольство»).

Не зря сказал когда-то Пушкин, что «нравственное чувство, как и талант, дается не всякому». Не всякому и не всегда. Однако нет сомнения, что высокое нравственное чувство знали и романтики. Вот вам цитата - и догадайтесь, кому могут принадлежать эти слова: «Всякая радость, всякая любовь, всякая сердечная склонность облагораживают нас,сами по себе они суть добродетель; всякое чувство, корень которого есть ненависть, делает нас дурными и низменными». Нет, это не «наши» Пушкин, Толстой или Достоевский. Это из письма того же «милого» Вакенродера тому же «милейшему» Тику, из переписки двух заядлых романтиков, двух немцев.
Замечательные слова Эмерсона, приведенные в очерке о Клейсте: «Все книги на свете написаны, я бы сказал, одной и той же рукой» - пытаются приоткрыть тайну похожести литературных творений и их великих авторов, которым явствен этот «голос Музы, еле слышный». И вместе с этим тайну похожести людей вне времени, наций и вероисповеданий“



Редкое видео: Владимир Высоцкий на французском телевидении

Высоцкий немного говорит по-французски, исполняет две песни и под аплодисменты присутствующих в студии играет на гитаре

Posted by Mina Polianski on 30 дек 2018, 13:41

Mina

Mina

Эренбург в Берлине

Мина Полянская (из: Мина Полянская. «Флорентийские ночи в Берлине»)

Вам, чья дружба мне далась дороже любой вражды

и чья вражда мне дороже любой дружбы.

Дарственная надпись Цветаевой Эренбургу на книге «Разлука» 29 мая 1922 года.

Илья Эренбург, также как в своё время Волошин, был не только старым и добрым другом семьи Цветаевых-Эфрон, но её гением-хранителем. Собственно, Эренбург соединил Марину и Сергея, потерявших друг друга. В годы гражданской войны. В 1921 году, уезжая в заграничную командировку, он обещал Марине разыскать Сергея, передать фотографии и письма и сдержал слово. В Берлине Эренбург уступил Цветаевой с дочерью свой кабинет, в котором они жили до приезда Эфрона, а затем нашёл для них две комнаты в пансионе на Траутенауштрассе 9. Творческая судьба Марины его также занимала – он сразу же ввел её в литературную среду, познакомил с берлинскими издателями, в частности со своим другом Абрамом Вишняком, владельцем издательства «Геликон», в котором она, по рекомендации Эренбурга, публиковалась ещё до приезда в Берлин.

«Отношение Эренбурга к Цветаевой было поистине товарищеским, действенным, ничего не требующим взамен, исполненным настоящей заботливости и удивительной мягкости», – свидетельствовала А. Эфрон. Она вспоминает также, как в 1921-м написала об Эренбурге в своей тетради: «Золотое сердце Эренбурга».

В юности Эренбург был участником революционного движения и входил в одну с Бухариным подпольную организацию. Этот факт сыграл немалую роль в его дальнейшей судьбе. Именно Бухарин по старой дружбе помог Эренбургу получить от Наркомпроса «художественную командировку» в 1921 году и выехать за границу на долгие годы, не ссорясь при этом с новой властью. В Берлин Эренбург приехал в октябре 1921 года после неудачной попытки обосноваться в Париже и нескольких месяцев жизни в Бельгии, вдали от русской колонии.

Вначале Эренбург с женой Любовью Михайловной поселились на Траутенауштрассе 9, в том самом пансионе и даже в тех же двух комнатах, где потом разместил семью Цветаевых-Эфрон. Сам он переехал в пансион на Прагерплац, где 15 мая 1922 года и приютил у себя Цветаеву с Алей, только что приехавших из России. Таким образом, берлинские адреса Цветаевых-Эфрон и Эренбурга полностью совпадают. . В кафе «Прагердиле» у Эренбурга был свой стол – «штаммтиш». С утра он приходил и садился за пишущую машинку. Выглядел он колоритно: длинные спутанные волосы и трубка в зубах. К моменту приезда Цветаевой был опубликован роман Эренбурга «Хулио Хуренито», и писатель, что называется, купался в лучах славы. Благодаря Эренбургу, Цветаева сразу оказалась в центре «русского Берлина», поскольку п о вечерам именно «Прагердиле» притягивало к себе русских литераторов.

Уезжая из Москвы в марте 1921 года с советским паспортом, Эренбург был малоизвестным писателем. Скорее, он был известен как поэт – в 1918 году в Москве был опубликован его сборник стихов «Молитва о России». Собственно, этим поэтическим сборником и определялась тогда его литературная репутация. С конца 1921 года одна за другой начали издаваться его книги – сборник рассказов «Неправдоподобные истории», сборники стихов «Кануны» и «Раздумья», а также публицистика – «Лик войны» и книга об искусстве «А всё-таки она вертится». В Москве и Петербурге большую известность получили его статьи, опубликованные в берлинском журнале «Русская книга». Одна из них называлась «О некоторых признаках расцвета российской поэзии». Эренбург осудил в ней ангажированную эмигрантскую критику, которая тенденциозно оценивала достоинства произведения в прямой зависимости от местопребывания автора, а также, по возможности, объективно приветствовал всё то художественно новое, что появилось в литературе и в искусстве советской России. 26 ноября 1921 года газета «Руль» сообщила: «Эренбург прежде всего упрекает «широкие круги русской эмиграции» в том, что... в разгар борьбы эмиграция рубит не только большевизм, как политическое течение, но и те живые ростки искусства, которые пробиваются сквозь голодную почву Советской России».

Постепенно Эренбург становится одним из самых известных и плодовитых беллетристов. Сам же он считал, что стал профессиональным писателем после написания романа «Похождения Хулио Хуренито», опубликованном в 1922 году берлинским издательством «Геликон». Журнал «Новая русская книга» отметил появление этого романа как литературное событие. Редактор А. С. Ященко на страницах своего журнала опубликовал статью под названием «Литература за пять истекших лет». В ней он, в частности, писал об эволюции творчества Эренбурга:

И. Эренбург был известен до сих пор как поэт, хороший, но не первоклассный, как писатель талантливых и художественных корреспонденций с французского фронта войны. Впервые как беллетрист-романист он выступил в Берлине в 1922 году со своим сатирическим романом «Похождение Хулио Хуренито». Можно разно оценивать художественные и жизненные воззрения Эренбурга, и мы лично не принадлежим к сторонникам его пессимистического и отравленного отношения к жизни, его склонности к изображению гнусных его сторон, но нельзя отрицать, что его роман – злой, саркастический, – полон остроумия и часто неотразимой иронии. И по стилю, и по тону Эренбург не подражает никому из наших писателей. Он самобытен, «сам по себе». Оригинален, своеобразен, интересен он и в двух книгах рассказов, «Неправдоподобные истории» и «Тринадцать трубок». В конце 1922 года начался печатанием в московской «Красной нови» его роман «Жизнь и гибель Николая Курбова». О нём, конечно, судить ещё рано... Эренбург очень современен. Темы его современны и современен самый стиль его, лапидарный, отрывистый, футуристический.

Роман «Хулио Хуренито» был переведён на немецкий, а затем – на французский и другие языки.

Весной 1922 года в Берлине вышел в свет выпускаемый Эренбургом и Эль Лисицким первый номер журнала «Вещь», претендующий на роль трибуны мирового авангарда. В первом номере, на первой же странице было опубликовано открытое письмо Виктора Шкловского основателю русского структурализма Роману Якобсону, в котором предлагал ему вернуться в советскую Россию: «Возвращайся. Ты увидишь, сколько сделали мы все вместе... Мы поставим тебе печку. Возвращайся. Настало новое время, и каждый должен хорошо обрабатывать свой сад». Журнал предполагалось распространять в советской России, но уже его третий номер был там запрещён, и журнал прекратил своё существование. Сам Эренбург публиковал в журнале «Новая русская книга» рецензии на стихи Есенина, Мандельштама, Полонской, Одоевцевой и Цветаевой. Несомненно, что такая «толерантная» литературная деятельность Эренбурга способствовала его авторитету среди молодых писателей.

«Люди, годы, жизнь» – один из последних романов Эренбурга, вышедший впервые в 60-е годы хрущёвской «оттепели», – выдающееся произведение мемуарного жанра двадцатого века. «Многие из моих сверстников оказались под колёсами времени, – писал он. – Я выжил – не потому, что был сильнее или прозорливее, а потому, что бывают времена, когда судьба человека напоминает не разыгранную по всем правилам шахматную партию, но лотерею». В отличие от многих мемуаристов, рассказывающих, в основном, о русском Берлине, он повествует о жизни города как бы изнутри – для него немцы – не призрачная нация, среди которых эмигрантам приходилось «физически существовать». Взгляд профессионального политика и публициста останавливается на приметах прошедшей войны, за которыми угадывались уже ростки будущей трагедии. Первая мировая война – это катастрофа, которая пытается укрыться видимостью налаженной жизни: «Протезы инвалидов не стучали, а пустые рукава были заколоты булавками. Люди с лицами, обожёнными огнемётами, носили большие чёрные очки. Проходя по улицам столицы, проигранная война не забывала о камуфляже».

«В Берлине 1921 года всё казалось иллюзорным, – писал Эренбург. – На фасадах домов по-прежнему каменели большегрудые валькирии. Лифты работали; но в квартирах было холодно и голодно. Кондуктор вежливо помогал супруге тайного советника выйти из трамвая. Маршруты трамваев были неизменными, но никто не знал маршрута истории».

Эренбург рассказывает, что на каждом шагу слышна была русская речь, и многие эмигранты не понимали, как они оказались в эмиграции – судьбы миллионов людей решила случайность. Среди литераторов повсюду возникали споры о возможности творить вне России и вне национальной почвы, и об особой исторической миссии России, непредсказуемости её, о «загнивающем» Западе. «Скифы», «евразийцы», «сменовеховцы» сходились на одном, – писал Эренбург, – гнилому, умирающему Западу противопоставляли Россию. Эти обличения Европы были своеобразным отголоском давних суждений славянофилов...

Европа для меня была не кладбищем, а полем битвы, порой милым, порой немилым: такой я её видел юношей в Париже, такой нашёл в тревожном Берлине 1922 года». Эренбург увидел грозную тень будущей войны: « В пивной на Александеплац я впервые услышал имя Гитлера. Какой-то посетитель восторженно рассказывал о баварцах: вот кто молодцы! Скоро они выступят. Это свои люди, рабочие, настоящие немцы. Они всех приберут к рукам: и французов, и евреев, и шиберов, и русских… Соседи запротестовали, но сторонник некоего Гитлера упрямо повторял: « Я говорю как немец и рабочий…»

Марка продолжала падать; когда я приехал, газета стоила одну марку; вскоре приходилось просить платить за неё тридцать…

То и дело вспыхивали забастовки…

В переполненном трамвае меня обозвали «польской собакой». На стене хорошего буржуазного дома, где возле парадной двери значилось «Только для господ», я увидел надпись мелом: «Смерть евреям!».

Всё было колоссальным: цены, ругань, отчаянье…

У власти стоял канцлер Вирт. Он пытался спасти Германскую республику и в Рапалло подписал соглашение с Советской Россией. Англичане и французы возмутились. Что касается немцев, то они продолжали ждать: одни ожидали революции, другие фашистского путча…

В летний день на улице Грюневальда фашист из организации «Консул» застрелил министра иностранных дел Ратенау. Когда полиция набрела на след убийц, они покончили жизнь самоубийством. Фашистов похоронили с воинскими почестями…

Весь мир тогда глядел на Берлин. Одни боялись, другие надеялись: в этом городе решалась судьба Европы предстоящих столетий…»

Эренбург рассказывает о том, как впервые в Москве познакомился с Цветаевой, когда ей было двадцать пять лет: «В ней поражало сочетание надменности и растерянности; осанка была горделивой – голова, откинутая назад, с очень высоким лбом; а растерянность выдавали глаза: большие, беспомощные, как будто невидящие Марина страдала близорукостью. Волосы были коротко острижены в скобку. Она казалась не то барышней- недотрогой, не то деревенским пареньком».

Дружба Цветаевой и Эренбурга была «взаимонепроницаемой» (А. Эфрон) – в отношении к творчеству они были чужды друг другу. Для Эренбурга искусство Цветаевой часто было позой и бутафорией, а отношения с поэзией мучительны и сложны. « Одиночество было для неё не программой, а проклятием; оно было тесно связано с тем единственным другом Марины, о котором она сказала: «Сей человек был стол...».

Когда Цветаева в 1939 году вернулась в Москву, то, безусловно, рассчитывала на поддержку друзей. Однако даже столь близкий ей Эренбург избегал встреч с ней. Эренбург свидетельствует, что Цветаева приходила к нему в августе 1941 года. Он признаётся, что встреча была неудачной по его вине, и разговор не клеился. Однако по другим свидетельствам, он не пригласил её в дом, а передал ей деньги через прислугу. Цветаева шла домой пешком, держа конверт с деньгами в руке, а дома плакала над этим конвертом – свидетельством унижения, одиночества и краха последних иллюзий.

Однако впоследствии, когда вдруг появилось много мнимых друзей у Цветаевой, именно Эренбург нашёл в себе мужество признаться, что в самые трагические её дни, незадолго до гибели, он, во имя спасения собственной свободы и жизни, отвернулся от неё. Ариадна Эфрон отметила, что Эренбург заговорил о Марине первый в печати. Она писала: «Спасибо за воскрешенных людей, годы и города». Он же прилагал усилия, чтобы издать первый сборник Цветаевой в 1956 году со своим предисловием, которое он назвал «Поэзия Марины Цветаевой». Однако публикация книги была сорвана. Первая книга стихов Цветаевой появилась в 1962 году, но уже без предисловия Эренбурга.

«Но, кажется, нет в моих воспоминаниях более трагического образа, чем Марина», – писал Эренбург. Казалось, этот образ преследовал его, не давал покоя: «От многих строк Цветаевой я не могу освободиться – они засели в памяти на всю жизнь. Дело не только в огромном поэтическом даре. Дороги у нас были разные, и, кажется, мы ни разу не встретились на одном из тех перекрёстков, где человек, в действительности или только в иллюзиях, выбирает себе дорогу. Но есть в поэтической судьбе Цветаевой нечто мне очень близкое - постоянные сомнения в правах искусства и одновременно невозможность от него отойти». Эренбург в своих мемуарах вспоминает стихотворение Цветаевой 1916 года «Настанет день, печальный говорят», посвящённое будущим её похоронам:

По улицам оставленной Москвы поеду - я, и побредёте - вы,

И не один дорогою отстанет,

И первый ком о крышку гроба грянет, -

И наконец-то будет разрешён

себялюбивый, одинокий сон.

И ничего не надобно отныне

Новопреставленной болярине Марине…

Posted by Mina Polianski on 29 дек 2018, 17:51

ВЕРА НАБОКОВА

МИНА ПОЛЯНСКАЯ

ВЕРА НАБОКОВА

  О Владимире Набокове и его  жене Вере говорили, что они были  неразлучны, как сиамские близнецы. Адвокаты, издатели, родственники,  друзья утверждали, что Вера была лучшей из писательских жен и что без  нее Набоков  не написал бы своих романов.  Набоков вспоминал: «Я  встретил мою жену, Веру Слоним, на одном из  благотворительных  эмигрантских балов в Берлине, на которых у русских барышень считалось  модным продать пунш, книги, цветы, игрушки». Подобные балы часто  устраивались в «эмигрантском» Берлине, и Вера явилась на бал 9 мая 1923  года   в черной  волчьей  маске.  Это была худенькая, очень стройная  девушка с прозрачной кожей, пышными непокорными волосами и большими  голубыми глазами. И сам Набоков был в молодые годы невероятно красив:  стройный юноша,  еще сохранивший щегольство и аристократизм. Вера  не  сняла маску в тот вечер, вероятно, из опасения, что ее внешность может  его разочаровать, но  стала читать Владимиру его собственные стихи,   которые знала наизусть, и он, как  утверждал он впоследствии, сразу же  ощутил с ней родственную связь, почувствовал: эта женщина – его судьба. И  в самом деле, Вера угадала в молодом человеке, еще не написавшем ни  одного романа, будущего выдающегося писателя эпохи, и лишь этой истине  служила  последующие шестьдесят восемь лет своей жизни.
 Спустя  некоторое время после памятной встречи Набоков опубликовал  в газете   «Руль» стихотворение «Встреча» под псевдонимом «Сирин» : 

Read more...Collapse )

Mina

Mina

З года назад литературовед из Нью-Йорка Лия Панн (Lilya Pann) опубликовала в "Знамени" критическую статью о книге Никифоровича "Открытие Горенштейна". Лия (Lilya Pann) извинилась передо мной, здесь, в ФБ, за то, что, заметив у Никифоровича откровенные списывания из моей книги "Я- писатель незаконный...", не сочла возможным сказать об этом открыто по разным причинам. Мы после диспута замяли это дело как-то, поздравили друга друга с Новым годом. Короче - закрыли дело.
Но не таков ФБ! Сегодня он прислал мне на мою главную страницу всю эту историю заново. Типа шила в мешке не утаишь. Так кто же хочет правды всей? Провидение, или...Я не знаю, кто, но принимаю это как некий знак.
И повторно публикую мой тогдашний ответ Лие Панн Lilya Pann (в комментарии трёхлетней давности, я его сейчас скопировала у себя на главной странице, ибо он ко мне, что называется, приплыл). ОТВЕТ КРИТИКУ;
"Как Вам удалось не задать себе вопрос - не риторический: почему при наличии такой моей библиографии, Никифорович назвал свою книгу "Открытие Горенштейна" ?
Мои публикации:
1.Музы города. Берлин, Support Edition, 2000 ISBN 3-927869-13-9 ( очерк "Постоянное место жительства. Фридрих Горенштейн)
2.«Я - писатель незаконный». Записки и размышления о судьбе и творчестве Фридриха Горенштейна. Нью-Йорк, Слово-Word, 2004 ISBN 1930308736
3. Берлинские записки о Фридрихе Горенштейне. Санкт-Петербург, Деметра, 2011 ISBN 978-5-94459-030-5
4. Плацкарты и контрамарки. Записки о Фридрихе Горенштейне. Санкт-Петербург, Янус, 2006 ISBN 5-9276-0061
5. Мина Полянская. Цена отщепенства. По страницам романа Фридриха Горенштейна «Место» (очерк - лауреат Международного Волошинского симпозиума 2011) Зинзивер, 2012, № 2
6. Полянская М. Цена отщепенства. По страницам романа Фридриха Горенштейна «Место». Полянская М. Как издавалась книга «На крестцах. Хроники времен Ивана Грозного» Слово -Word, 2012, № 7 http://magazines.russ.ru/slovo/2012/73/po27.html

7. Мина Полянская. Подпольный мастер Цукер. «Слово\Word», 2007, № 54 http://magazines.russ.ru/slovo/2007/54/po14.html

8. Мина Полянская. Фридрих Горенштейн в Москве. Электронная литературная газета «Зарубежные задворки», 3-1 http://za-za.net/old-index.php?menu=authors&&country=ger...

9. Мина Полянская. Памяти Ефима Эткинда. Мемуарные размышления. «Слово\Word», № 69, 2011 http://magazines.russ.ru/slovo/2011/69/po12.html

10. Мина Полянская к 80-десятилетию дня рождения Фридриха Горенштейна 18 марта 2012 года. Из воспоминаний о Фридрихе Горенштейне Частный корреспондент, 18 марта 2012 http://www.chaskor.ru/.../iz_vospominanij_o_fridrihe...

11. Мина Полянская. Из воспоминаний о Фридрихе Горенштейне (Полная версия) «Перемены», 18 марта 2012. http://www.peremeny.ru/blog/11097 О набоковских и цветаевских местах в Берлине. Интервью Владимира Гуги с Миной Полянской. Частный корреспондент. 27, О4. 2012. http://www.ruvek.ru/?module=articles&action=view&id=6797...
Мина Полянская. Воспоминания о Фридрихе Горенштейне. http://club.berkovich-zametki.com/?p=3545&cpage=1
12. Мина Полянская. Читать онлайн на ЛитБук: http://litbook.ru/writer/1060/
13. Мина Полянская. Пролитые чернила. Фридрих Горенштейн.http://7iskusstv.com/2013/Nomer12/MPoljanskaja1.php

!4. Журнальный зал | Слово\Word, 2012 N73 | Мина Полянская
Цена отщепенства По страницам романа Фридриха Горенштейна "Место"
Как издавалась книга "На крестцах. Хроники…
magazines.russ.ru

Posted by Mina Polianski on 29 дек 2018, 00:03

Mina

Mina

ИЗГНАННИКИ ( ИЗГНАННЫЕ)
Берлин. Вера и Владимир Набоковы.
«Нас не признавала американская интеллигенция, которая, поддавшись чарам коммунистической пропаганды, видела в нас злодеев-генералов, нефтяных магнатов, да сухопарых дам с лорнетами. Этого мира больше не существует. Нет больше Бунина, Алданова, Ремизова. Нет Владислава Ходасевича, великого русского поэта, никем еще в этом веке не превзойденного. Старая интеллигенция вымирает, не найдя смены среди так называемых «перемещенных лиц» двух последних десятилетий, которые привезли с собой за границу провинциализм и мещанство своего советского отечества»

Posted by Mina Polianski on 28 дек 2018, 15:47