?

Log in

No account? Create an account

October 15th, 2018

[sticky post] Эренбург в Берлине

Мина Полянская (из: Мина Полянская. «Флорентийские ночи в Берлине»)

Вам, чья дружба мне далась дороже любой вражды

и чья вражда мне дороже любой дружбы.

Дарственная надпись Цветаевой Эренбургу на книге «Разлука» 29 мая 1922 года.

Илья Эренбург, также как в своё время Волошин, был не только старым и добрым другом семьи Цветаевых-Эфрон, но её гением-хранителем. Собственно, Эренбург соединил Марину и Сергея, потерявших друг друга. В годы гражданской войны. В 1921 году, уезжая в заграничную командировку, он обещал Марине разыскать Сергея, передать фотографии и письма и сдержал слово. В Берлине Эренбург уступил Цветаевой с дочерью свой кабинет, в котором они жили до приезда Эфрона, а затем нашёл для них две комнаты в пансионе на Траутенауштрассе 9. Творческая судьба Марины его также занимала – он сразу же ввел её в литературную среду, познакомил с берлинскими издателями, в частности со своим другом Абрамом Вишняком, владельцем издательства «Геликон», в котором она, по рекомендации Эренбурга, публиковалась ещё до приезда в Берлин.

«Отношение Эренбурга к Цветаевой было поистине товарищеским, действенным, ничего не требующим взамен, исполненным настоящей заботливости и удивительной мягкости», – свидетельствовала А. Эфрон. Она вспоминает также, как в 1921-м написала об Эренбурге в своей тетради: «Золотое сердце Эренбурга».

В юности Эренбург был участником революционного движения и входил в одну с Бухариным подпольную организацию. Этот факт сыграл немалую роль в его дальнейшей судьбе. Именно Бухарин по старой дружбе помог Эренбургу получить от Наркомпроса «художественную командировку» в 1921 году и выехать за границу на долгие годы, не ссорясь при этом с новой властью. В Берлин Эренбург приехал в октябре 1921 года после неудачной попытки обосноваться в Париже и нескольких месяцев жизни в Бельгии, вдали от русской колонии.

Вначале Эренбург с женой Любовью Михайловной поселились на Траутенауштрассе 9, в том самом пансионе и даже в тех же двух комнатах, где потом разместил семью Цветаевых-Эфрон. Сам он переехал в пансион на Прагерплац, где 15 мая 1922 года и приютил у себя Цветаеву с Алей, только что приехавших из России. Таким образом, берлинские адреса Цветаевых-Эфрон и Эренбурга полностью совпадают. . В кафе «Прагердиле» у Эренбурга был свой стол – «штаммтиш». С утра он приходил и садился за пишущую машинку. Выглядел он колоритно: длинные спутанные волосы и трубка в зубах. К моменту приезда Цветаевой был опубликован роман Эренбурга «Хулио Хуренито», и писатель, что называется, купался в лучах славы. Благодаря Эренбургу, Цветаева сразу оказалась в центре «русского Берлина», поскольку п о вечерам именно «Прагердиле» притягивало к себе русских литераторов.

Уезжая из Москвы в марте 1921 года с советским паспортом, Эренбург был малоизвестным писателем. Скорее, он был известен как поэт – в 1918 году в Москве был опубликован его сборник стихов «Молитва о России». Собственно, этим поэтическим сборником и определялась тогда его литературная репутация. С конца 1921 года одна за другой начали издаваться его книги – сборник рассказов «Неправдоподобные истории», сборники стихов «Кануны» и «Раздумья», а также публицистика – «Лик войны» и книга об искусстве «А всё-таки она вертится». В Москве и Петербурге большую известность получили его статьи, опубликованные в берлинском журнале «Русская книга». Одна из них называлась «О некоторых признаках расцвета российской поэзии». Эренбург осудил в ней ангажированную эмигрантскую критику, которая тенденциозно оценивала достоинства произведения в прямой зависимости от местопребывания автора, а также, по возможности, объективно приветствовал всё то художественно новое, что появилось в литературе и в искусстве советской России. 26 ноября 1921 года газета «Руль» сообщила: «Эренбург прежде всего упрекает «широкие круги русской эмиграции» в том, что... в разгар борьбы эмиграция рубит не только большевизм, как политическое течение, но и те живые ростки искусства, которые пробиваются сквозь голодную почву Советской России».

Постепенно Эренбург становится одним из самых известных и плодовитых беллетристов. Сам же он считал, что стал профессиональным писателем после написания романа «Похождения Хулио Хуренито», опубликованном в 1922 году берлинским издательством «Геликон». Журнал «Новая русская книга» отметил появление этого романа как литературное событие. Редактор А. С. Ященко на страницах своего журнала опубликовал статью под названием «Литература за пять истекших лет». В ней он, в частности, писал об эволюции творчества Эренбурга:

И. Эренбург был известен до сих пор как поэт, хороший, но не первоклассный, как писатель талантливых и художественных корреспонденций с французского фронта войны. Впервые как беллетрист-романист он выступил в Берлине в 1922 году со своим сатирическим романом «Похождение Хулио Хуренито». Можно разно оценивать художественные и жизненные воззрения Эренбурга, и мы лично не принадлежим к сторонникам его пессимистического и отравленного отношения к жизни, его склонности к изображению гнусных его сторон, но нельзя отрицать, что его роман злой, саркастический, полон остроумия и часто неотразимой иронии. И по стилю, и по тону Эренбург не подражает никому из наших писателей. Он самобытен, «сам по себе». Оригинален, своеобразен, интересен он и в двух книгах рассказов, «Неправдоподобные истории» и «Тринадцать трубок». В конце 1922 года начался печатанием в московской «Красной нови» его роман «Жизнь и гибель Николая Курбова». О нём, конечно, судить ещё рано... Эренбург очень современен. Темы его современны и современен самый стиль его, лапидарный, отрывистый, футуристический.

Роман «Хулио Хуренито» был переведён на немецкий, а затем – на французский и другие языки.

Весной 1922 года в Берлине вышел в свет выпускаемый Эренбургом и Эль Лисицким первый номер журнала «Вещь», претендующий на роль трибуны мирового авангарда. В первом номере, на первой же странице было опубликовано открытое письмо Виктора Шкловского основателю русского структурализма Роману Якобсону, в котором предлагал ему вернуться в советскую Россию: «Возвращайся. Ты увидишь, сколько сделали мы все вместе... Мы поставим тебе печку. Возвращайся. Настало новое время, и каждый должен хорошо обрабатывать свой сад». Журнал предполагалось распространять в советской России, но уже его третий номер был там запрещён, и журнал прекратил своё существование. Сам Эренбург публиковал в журнале «Новая русская книга» рецензии на стихи Есенина, Мандельштама, Полонской, Одоевцевой и Цветаевой. Несомненно, что такая «толерантная» литературная деятельность Эренбурга способствовала его авторитету среди молодых писателей.

«Люди, годы, жизнь» – один из последних романов Эренбурга, вышедший впервые в 60-е годы хрущёвской «оттепели», – выдающееся произведение мемуарного жанра двадцатого века. «Многие из моих сверстников оказались под колёсами времени, – писал он. – Я выжил – не потому, что был сильнее или прозорливее, а потому, что бывают времена, когда судьба человека напоминает не разыгранную по всем правилам шахматную партию, но лотерею». В отличие от многих мемуаристов, рассказывающих, в основном, о русском Берлине, он повествует о жизни города как бы изнутри – для него немцы – не призрачная нация, среди которых эмигрантам приходилось «физически существовать». Взгляд профессионального политика и публициста останавливается на приметах прошедшей войны, за которыми угадывались уже ростки будущей трагедии. Первая мировая война – это катастрофа, которая пытается укрыться видимостью налаженной жизни: «Протезы инвалидов не стучали, а пустые рукава были заколоты булавками. Люди с лицами, обожёнными огнемётами, носили большие чёрные очки. Проходя по улицам столицы, проигранная война не забывала о камуфляже».

«В Берлине 1921 года всё казалось иллюзорным, – писал Эренбург. – На фасадах домов по-прежнему каменели большегрудые валькирии. Лифты работали; но в квартирах было холодно и голодно. Кондуктор вежливо помогал супруге тайного советника выйти из трамвая. Маршруты трамваев были неизменными, но никто не знал маршрута истории».

Эренбург рассказывает, что на каждом шагу слышна была русская речь, и многие эмигранты не понимали, как они оказались в эмиграции – судьбы миллионов людей решила случайность. Среди литераторов повсюду возникали споры о возможности творить вне России и вне национальной почвы, и об особой исторической миссии России, непредсказуемости её, о «загнивающем» Западе. «Скифы», «евразийцы», «сменовеховцы» сходились на одном, – писал Эренбург, – гнилому, умирающему Западу противопоставляли Россию. Эти обличения Европы были своеобразным отголоском давних суждений славянофилов...

Европа для меня была не кладбищем, а полем битвы, порой милым, порой немилым: такой я её видел юношей в Париже, такой нашёл в тревожном Берлине 1922 года». Эренбург увидел грозную тень будущей войны: « В пивной на Александеплац я впервые услышал имя Гитлера. Какой-то посетитель восторженно рассказывал о баварцах: вот кто молодцы! Скоро они выступят. Это свои люди, рабочие, настоящие немцы. Они всех приберут к рукам: и французов, и евреев, и шиберов, и русских… Соседи запротестовали, но сторонник некоего Гитлера упрямо повторял: « Я говорю как немец и рабочий…»

Марка продолжала падать; когда я приехал, газета стоила одну марку; вскоре приходилось просить платить за неё тридцать…

То и дело вспыхивали забастовки…

В переполненном трамвае меня обозвали «польской собакой». На стене хорошего буржуазного дома, где возле парадной двери значилось «Только для господ», я увидел надпись мелом: «Смерть евреям!».

Всё было колоссальным: цены, ругань, отчаянье…

У власти стоял канцлер Вирт. Он пытался спасти Германскую республику и в Рапалло подписал соглашение с Советской Россией. Англичане и французы возмутились. Что касается немцев, то они продолжали ждать: одни ожидали революции, другие фашистского путча…

В летний день на улице Грюневальда фашист из организации «Консул» застрелил министра иностранных дел Ратенау. Когда полиция набрела на след убийц, они покончили жизнь самоубийством. Фашистов похоронили с воинскими почестями…

Весь мир тогда глядел на Берлин. Одни боялись, другие надеялись: в этом городе решалась судьба Европы предстоящих столетий…»

Эренбург рассказывает о том, как впервые в Москве познакомился с Цветаевой, когда ей было двадцать пять лет: «В ней поражало сочетание надменности и растерянности; осанка была горделивой – голова, откинутая назад, с очень высоким лбом; а растерянность выдавали глаза: большие, беспомощные, как будто невидящие Марина страдала близорукостью. Волосы были коротко острижены в скобку. Она казалась не то барышней- недотрогой, не то деревенским пареньком».

Дружба Цветаевой и Эренбурга была «взаимонепроницаемой» (А. Эфрон) – в отношении к творчеству они были чужды друг другу. Для Эренбурга искусство Цветаевой часто было позой и бутафорией, а отношения с поэзией мучительны и сложны. « Одиночество было для неё не программой, а проклятием; оно было тесно связано с тем единственным другом Марины, о котором она сказала: «Сей человек был стол...».

Когда Цветаева в 1939 году вернулась в Москву, то, безусловно, рассчитывала на поддержку друзей. Однако даже столь близкий ей Эренбург избегал встреч с ней. Эренбург свидетельствует, что Цветаева приходила к нему в августе 1941 года. Он признаётся, что встреча была неудачной по его вине, и разговор не клеился. Однако по другим свидетельствам, он не пригласил её в дом, а передал ей деньги через прислугу. Цветаева шла домой пешком, держа конверт с деньгами в руке, а дома плакала над этим конвертом – свидетельством унижения, одиночества и краха последних иллюзий.

Однако впоследствии, когда вдруг появилось много мнимых друзей у Цветаевой, именно Эренбург нашёл в себе мужество признаться, что в самые трагические её дни, незадолго до гибели, он, во имя спасения собственной свободы и жизни, отвернулся от неё. Ариадна Эфрон отметила, что Эренбург заговорил о Марине первый в печати. Она писала: «Спасибо за воскрешенных людей, годы и города». Он же прилагал усилия, чтобы издать первый сборник Цветаевой в 1956 году со своим предисловием, которое он назвал «Поэзия Марины Цветаевой». Однако публикация книги была сорвана. Первая книга стихов Цветаевой появилась в 1962 году, но уже без предисловия Эренбурга.

«Но, кажется, нет в моих воспоминаниях более трагического образа, чем Марина», – писал Эренбург. Казалось, этот образ преследовал его, не давал покоя: «От многих строк Цветаевой я не могу освободиться – они засели в памяти на всю жизнь. Дело не только в огромном поэтическом даре. Дороги у нас были разные, и, кажется, мы ни разу не встретились на одном из тех перекрёстков, где человек, в действительности или только в иллюзиях, выбирает себе дорогу. Но есть в поэтической судьбе Цветаевой нечто мне очень близкое - постоянные сомнения в правах искусства и одновременно невозможность от него отойти». Эренбург в своих мемуарах вспоминает стихотворение Цветаевой 1916 года «Настанет день, печальный говорят», посвящённое будущим её похоронам: 

По улицам оставленной Москвы поеду - я, и побредёте - вы, 

И не один дорогою отстанет, 

И первый ком о крышку гроба грянет, - 

И наконец-то будет разрешён 

себялюбивый, одинокий сон.

И ничего не надобно отныне

Новопреставленной болярине Марине…




 


Profile

mipoliansk
mipoliansk

Latest Month

October 2018
S M T W T F S
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031   
Powered by LiveJournal.com